в Конспекты

Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали

Недавно в поисках понадобвишейся цитаты взял с полки «Введение в буддологию» Торчинова, начал перелистывать страницы и зачитался. Настолько, что возникло ощущение, что книжку вовсе не читал. А ведь читал. Конспект, правда, не сделал.
То-то и оно.

Зато оформил пост про «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали», вот он.


Когда я натыкался на обложку «Искусства рассуждать о книгах, которых вы не читали» не думал, что когда-нибудь буду писать о ней пост. Даже читать не собирался.

Любую книгу можно не только «прочесть» или «не прочесть». Можно бегло пролистать. Можно подглядеть лишь в нужную главу. Можно услышать пересказ от товарища. Можно прочитать и совсем забыть о чем шла речь.

Пьер Байяр в своей книге помогает понять какие у нас отношения бывают с книгами и принять их. Становится легче.

«…вопреки распространенному мнению, вполне можно вести увлекательную беседу о книге, которой вы не читали, в том числе с человеком, который ее тоже не читал»

Если стало легче, значит сначала было трудно. Трудность-то в чем? Для начала в том, что признаваться, что я что-то не читал всегда как-то неловко. Далеко ходить не надо: когда я в январе читал Чихольда и писал о нем в посте мне было не по себе. 2015 год, а я только-только Чихольда прочитал. И ничего, оказывается и не я один, и вообще чего переживать-то — прочитал же.

Когда Байяр описал 3 запрета про чтение, я все три узнал сходу. Все эти ощущения давно знакомы: обязанность читать, обязанность читать целиком и запрет не говорить о книгах, которые ты не читал. И тут вспомнилось, что к упомянутому Чихольду я обращался пару раз лишь в нужные места, не читая целиком (второй запрет), да и вообще вполне мог его посоветовать, когда речь шла про дизайнерские книжки (третий запрет). Получается, я и сам не замечая, уже нарушал эти правила. Да и первое тоже — «обязанность читать» это когда читать это ого-го, есть ряд классических, фундаментальных и важнейших книг, которые каждый должен прочесть и так далее. А тут вот жил себе, не читал, а потом прочел.

Если вы с кем-то говорите о книгах, обратите внимание, что редко речь идет только об одной книге и долго-долго. Обычно внимание перескакивает с одной на другую. Поэтому даже если вы переживаете из-за пробелов в образовании, знайте, что они вовсе не такие заметные, как кажутся.

«Осознание того, что количество книг, которые нужно прочесть, близко к бесконечности, подталкивает к мысли, что читать и вовсе не стоит. Глядя на неисчислимое множество уже вышедших книг, как не сказать себе, что любые читательские планы, пусть и помноженные на протяженность жизни, меркнут по сравнению с морем книг, которые так навсегда и останутся непрочитанными»

Когда я в этом году собрал все свои разрозненные списки книг из разных сервисов в один эксель-файл, обнаружилось, что в нем более 1500 строк. За полгода там еще прибавилось. Ощущение, тем не менее, возникло приятное. Потом я еще начал понемногу выкидывать то, что перестало интересовать и стало еще лучше. Для всей этой горы книжек, которые надо почитать есть даже специальный термин: «антибиблиотека».

Важно не то, что вы читали или не читали какую-то отдельную книгу. Гораздо полезнее понимание того, какое место этот том занимает среди других:

«Просвещенные люди знают (а необразованные, себе на горе, не знают как раз этого): культура — прежде всего умение ориентироваться. Ведь светлой головушкой считают не того человека, который прочел ту или иную книгу, а того, кто ориентируется в них как в системе — то есть понимает, что книги складываются в некую систему, и может определить место каждого элемента по отношению к другим. Внутреннее содержание книги играет здесь менее важную роль, чем то, как она воспринимается снаружи, иными словами, внутреннее содержание книги и есть то, что вокруг нее: самое важное в книге — это ее соседи по книжной полке»

Когда есть такое понимание, вы просто в нужный момент будете знать к какой книге следует обратиться.

Когда мы говорим о какой-нибудь книге, мы на самом деле говорим не только о ней, а о некой группе книг — обо всех, которые представляются важными для нескольких людей в данный момент. Эту группу автор называет коллективной библиотекой.

Книга перестает быть для нас неизвестной как только попадает в зону нашего внимания, и если мы даже не открывали ее, не видели ее, даже обложки — это не мешает думать о ней, рассуждать о ней. Любой человек уже в этот момент формирует какое-то первоначальное мнение о книжке. Психологи, кажется, именно это называют “предустановкой” и это предварительное мнение, разумеется, не всегда верно, на это стоит обратить внимание.
За примером далеко ходить не надо — как я и говорил, как только я узнал о существовании книжки “Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали”, я сразу подумал, что вряд ли буду это читать, что это, скорее всего, какая-то дурацкая шутка. А сейчас вот строчу пост с обзором и книжкой в целом порядочно вдохновлен.

Опытный читатель не только понимает как книжки связаны друг с другом, но и быстро понимает как отдельная книжка устроена внутри. Отсюда может следовать понимание, что не обязательно читать от корки до корки, а можно быстро найти то, что нужно и ненужное быстро пропускать.

Поль Валери, один из мастеров не-чтения по мнению автора книги, старался в момент написания критических статей максимально сузить объект исследования, думая не о произведении в целом, а лишь о идеях, или даже одной идее.

Так мы приходим к пролистыванию. Пролистывать тоже можно двумя способами — линейно, то есть по порядку, и нелинейно — наугад. Оба варианта окей, если кто-то сомневается. И таким способом можно очень долго и эффективно взаимодействовать с книжкой, так и не прочитав ее целиком, кстати.

Еще один вопрос — может ли книга, которую мы прочли, но совершенно забыли, о чем она, и даже забыли, что мы ее вообще читали, считаться книгой прочитанной? Как только мы начинаем читать, мы тут же начинаем забывать прочитанное, этот процесс неизбежен и может длиться до того момента, когда мы полностью забываем, что читали какую-то книгу. Более того — даже авторы книг забывают, что они написали. В частности, в книжке есть пример о том, как Мишель Монтень жаловался, что не понимает, когда цитируют его собственные тексты.

Это все, кстати, касается не только книг: о самих себе и о других людях у нас тоже сохраняются лишь приблизительные воспоминания, которые мы переиначиваем в зависимости от текущих обстоятельств нашей жизни. Тут очень тянет рассказать про то, что воспоминания можно даже подменять, но это как-нибудь отдельным постом. Более того, можно сказать, что когда мы читаем — мы не только забываем прочитанное, но и часть себя, до чтения, если рубиться уже совсем по философским проблемам.

«Человек читающий, каким он предстает у Монтеня, — вовсе не цельная и уверенная в себе личность, это неопределенное существо, потерявшееся среди фрагментов книг, которые он едва узнает. И жизнь без конца ставит его в ужасные ситуации, где он, не в силах разобраться, что написано им самим, а что — другими, ежеминутно рискует, открыв книгу, натолкнуться на подтверждение собственного безумия».

Один из способов составить мнение о книге, не читая ее — послушать или прочитать то, что говорят или пишут о ней другие. С большей частью литературы мы взаимодейтсвуем именно так. Однако, то, что другие нам о книгах рассказываю и чем делятся в своих заметках, позволяет нам узнать об идеях из этих книг и сформулировать какое-то мнение о них.

«Многие книги, о которых нам приходится высказываться, а иногда — даже такие, что сыграли важную роль в нашей жизни, мы ни разу не держали в руках. (хотя сами зачастую уверены в обратном)»

Можно возразить: «как же это — мы будем лишь знать о том, как кто-то другой воспринял книгу, но не о самой книге»!

Но любая книга, о которой мы рассуждаем весьма далека от своего реального «прототипа», автор вводит для этого термин книга-ширма. Суть в том, что мы рассуждаем не о реальных книгах, а о неких сущностях-заместителях, созданных нами, у нас в головах специально для этого.

«Чтобы убедиться, что любая книга, о которой мы рассуждаем, — это книга-ширма, а также элемент подмены в бесконечной череде всех книг на свете, достаточно провести простой опыт — сравните воспоминание о какой-нибудь любимой книге из вашего детства с самой этой книгой. Вы сразу поймете, насколько воспоминания о книгах, а уж особенно о тех, которые для нас важны и стали частью нас самих, подвержены влиянию конкретного момента и наших бессознательных устремлений»

У меня по этому поводу тоже есть пример: недавно пробовал перечитать любимую в детстве книжку «Кондуит и Швамбрания» и много нового там обнаружил.

По большей части разговоры, которые мы ведем о книгах, на самом деле пересказывают какие-то другие разговоры о книгах, и так до бесконечности.

В этих беседах немаловажную роль играет то, что думаем и говорим мы сами. Потому что наши собственные высказывания о книгах отделяют и защищают нас от них — ровно так же, как и высказывания других. С того момента, как мы принимаемся читать книгу, а то и раньше, мы начинаем и рассуждать о ней, сперва сами с собой, потом — с другими, и как раз с этими нашими словами и мнениями мы потом и остаемся, отстраняясь все дальше от реальных книг, которые уже навсегда переходят в область гипотетического.

Еще есть штука, которая называется “диалог глухих”. Это когда общаются два человека или группы людей, у которых не сходятся внутренние библиотеки — наборы книжек, которые кажутся ими важными, основополагающими и которые определяют для них отношение к другим произведениям.

Например, я подобное ощутил, когда речь шла про кино «Интерстеллар» . Обнаружилось, что мои библиотеки фантастичеких фильмов не сходились с библиотеками собеседников. И если тогда это дело как-то расстраивало, то после того, как узнал о “диалоге глухих” я как-то расслабился.

Для полного счастья надо еще помнить, что во внутренней библиотеке мы храним не столько книжки (уже ясно, что мы ничего не помним), сколько наши впечатления о них, фрагменты и даже выдуманные фрагменты и переосмысленные ощущения. Опять же, вспомните какую-нибудь любимую книжку или фильм и потом пересмотрите или перечитайте. Если посмотреть с кем-нибудь и предварительно восхищенно отрекомендовать всеми вспомнеными деталями — ощущение внутренней библиотеки станет очень понятным.

Таким образом, мы никогда не говорим об одной книжке — всегда сразу о целой группе, даже когда звучит лишь одно название у слушателей оно вызывает свои ассоциации и отсылки, к своим внутренним библиотекам.

«Во время бесед и споров внутренние библиотеки, которые мы в себе выстроили за много лет и куда мы помешали наши тайные книги, вступают во взаимодействие с чужими внутренними библиотеками, и дело может кончиться трениями или конфликтом»

Короче, мы и сами не столь носим в себе эти библиотеки, сколько сами изменились под влиянием произведений и именно поэтому некоторые могут вполне серьезно обижаться, когда задевают их любимые книги.

Помимо внутренней библиотеки, конечно же есть внутренняя книга. Это набор мифологических представлений, коллективных или индивидуальных, которые возникают между читателем и всяким написанным текстом и определяют его прочтение. Эта штука вдобавок формуирует наше восприятие новых текстов и работает как фильтр. Еще из этого автор выводит личную внутреннюю книгу, составленную из наших фантазий, легенд, того, что мы любим читать, манеры в которой мы читаем — это тот самый фантастический объект, “идеальная книга”, которую мы ищем в других, который собираем из хороших кусков прочитанных. Можно даже сказать, что ощущение этой идеальной книжки подталкивает нас читать дальше.

Из-за этих внутренних идеальных книг нам бывает сложно обсуждать литературные вопросы, что-то вроде “диалога глухих”, но на тему уже более личных предпочтений. Более того, даже если говорить мы будем об одной и той же книжке в обычном понимании — запомнили и забыли мы из нее разные отрывки и поэтому можем очень даже не сойтись во мнениях.

«То, что мы считаем прочитанными книгами, на самом деле — хаотическое нагромождение отдельных фрагментов, перекроенных нашим воображением, причем они не имеют ничего общего с чужими такими же нагромождениями, даже если их породила одна и та же книга, то есть мы держали в руках один и тот же физический объект»

В одном из примеров герои художественной книги играют в игру «уничижение». Чтобы набрать очки, нужно выбирать книги, которые читали все — а вы не читали. Это противоположность тому, что обычно происходит в светской беседе, тем более в университетских кругах. «Трудно лучше показать, до какой степени образованность и способы, которыми ее обычно демонстрируют в обществе, выпячивая себя на фоне других, связаны с древним чувством стыда», — добавляет автор.

При этом один из персонажей, особенно боящийся быть уязвленным, но при этом очень жаждущий успеха, переугорел и назвал такой книжкой «Гамлета», чем довольно эпично всех остальных игроков шокировал.

История явялется иллюстрацией того, что обычно мы устанавливаем между нами и собеседниками некое культурное пространство с допустимым уровнем невежества, потому, что знаем, что у всех могут быть пробелы в образовании, которые не мешают быть человек достаточно подкованным для данного круга общения. Это пространство автор предлагает называть виртуальной библиотекой.

Тот персонаж, который сказал, что не читал «Гамлета», слишком хардкорно нарушил правила игры, правила виртуальной библиотеки. Это отсылает нас к той мысли, что говорить о непрочитанных книгах мешает не только чувство стыда, но и опасность развеять свой образ, который каждый пытается создать для других. Таким образом, общаясь на тему книг мы не только обмениваемся друг с другом элементами культуры — мы находимся в ситуациях, когда выставляем наружу какие-то элементы своего внутреннего мира и переживаем за его целостность, уязвимость.

При этом образ безупречной образованности — навязан культурой, в частности — учебными заведениями и при этом недостижим и, по сути, не очень-то нужен. Поэтому нужно освободиться от него, чтобы научиться говорить о книгах, которые мы не читали. И, что важнее, наоборот.

«Истина, предназначенная для других, далеко не так важна, как истина своя собственная, доступная лишь тому, кто откажется от тягостного стремления выглядеть образованным, которое подтачивает нас изнутри и мешает быть самими собой»

Доходит до того, что важна не сама книга, а «некая сложная речевая ситуация, для которой книга является скорее не предпосылкой, а следствием». Ведь книга не остается безразличной к тому, что о ней говорят, а как будто изменяется во время обсуждения.

Ваше поведение будет наиболее адекватным, если оно будет исходить не из представления о книге, как о чем-то застывшем и неизменном, а из конкретной меняющейся ситуации, в которой собеседники, участвующие в дискуссии, могут заставить меняться и сам текст (особенно если у них хватит сил навязать свою точку зрения).

Еще нужно отметить влияние критики и мнения других людей на ваше мнение о книге, которое может оставаться подвижным, в связи с новыми высказываниями новых или тех же людей. А если задуматься, что часть людей, которые высказываются о книгах могли их не читать вообще или читать бегло — можно словить тревожное ощущение необходимости составлять свое мнение, ни на что не опираясь, что мы в современном мире делаем не так часто, как кажется. На ваше мнение так же может влиять социальное положение автора (или критика, но это другая история).

Грубо говоря, одно дело ранние рассказы никому не известного автора или дневниковые записи какого-то чувака, а другое дело рассказы Антоши Чехонте или дневниковые записи Хармса. Ну, сейчас-то мы типа знаем, что это ого-го. При этом и тот, и другой текст не менялся, менялось лишь наше отношение к нему.

«Итак, если автор меняется и книга не остается равна самой себе, можем ли мы утверждать, что неизменен хотя бы читатель? Естественно, ничего подобного»

В книжке есть пример из Бальзака — там молодой автор пишет рецензии на другие произведения, ему в этом помогает другой литератор и один лишь короткий разговор меняет мнение героя о книге, о которой он будет писать. А потом еще раз. И герой сначала вроде как сопротивляется, а наутро у него отлично получается противоположный по смыслу текст.

При этом тревога, которая возникает у героя, его зовут Люсьен, кстати, вызвана скорее всего как раз не подвижностью книги, а его собственной изменчивостью, которую он начинает ощущать.

«Считать, что книга — не застывший текст, а меняющийся объект, и в самом деле опасно, потому что книги, как зеркало, отражают нас самих, и подобные мысли приводят нас к выводу, что мы сами — нечто неопределенное, а значит, подталкивают к грани безумия»

Другой пример. Японская книжка, написанная от имени кота. Один искусствовед выдумывает художника, о котором он якобы читал, и это выдумкой вдохновляет своего собеседника. Потом признается, что это все выдумка, после чего рассказывает ему о еще нескольких обманутых подобным образом товарищах. Собеседник шокирован:

— Ну, а если ты скажешь что-нибудь просто так, наобум, а твой собеседник читал об этом. Что тогда? По-видимому, он считает, что вообще-то людей дурачить можно и неудобно бывает лишь тогда, когда тебя уличат во лжи. Искусствовед, нисколько не смутившись, ответил: — В таком случае бывает достаточно сказать, что спутал с какой-нибудь другой книгой или еще что-нибудь в этом роде, — и захохотал.

Потом автор уже сабжевой книжки поясняет, что действительно, если вы имели неосторожность высказаться о какой-то книге и ваши слова оспорили, ничто не мешает дать задний ход и отговориться тем, что вы ошиблись.

«Масштабы забвения в чтении столь велики, что вы ничем не рискуете, если представите себя жертвой распространенных проблем с памятью, которые то и дело случаются по ходу чтения, как, впрочем, и не-чтения. Даже произведение, которое вы хорошо помните, это все равно, в определенном смысле, — книга-ширма, за которой прячется ваша внутренняя книга»

Более того — оба собеседника никогда не могут быть уверены, что кто-то из них не лжет по поводу прочитанного, как раз таки из-за пресловутого забвения:

«Трудно, а может, и вовсе невозможно установить, в какой мере наш собеседник знаком с книгой. И не только потому, что в этой сфере царит тотальная неискренность, но прежде всего потому, что сам собеседник не имеет об этом представления, и если он полагает, что может ответить на этот вопрос, то сильно заблуждается»

Получается, что в этом виртуальном пространстве одурачены все — говорящие обманываются сами еще до того, как начинают обманывать других, потому что их воспоминания о книгах сильно зависят от ситуации, в которой о них заходит речь.

И пытаться делить людей на два лагеря: читавших книгу и не имеющих о ней представления, как пытался в своем безумии сделать преподаватель в романе Лоджа, — значит не понимать, насколько неопределим сам акт чтения. Причем при таком подходе неверно воспринимаются и так называемые «прочитавшие» (потому что не учитывается забвение, сопровождающее любое чтение), и так называемые «нечитавшие» (игнорируется творческая деятельность, которую вызывает любое взаимодействие с книгой).

Выходит, одно из главных условий, чтобы свободно говорить о книгах, независимо от того, читали мы их или нет, — это освободиться от уверенности, что Другому все известно лучше (на самом деле этот Другой находится внутри нас самих). Знание, которое звучит в рассуждениях о книгах, — знание неопределенное, а пресловутый Другой — просто пугающая проекция нас самих на собеседников, и мы эту проекцию наделяем исчерпывающей образованностью, представление о которой нам навязали еще в школе, и оно мешает нам жить и думать.

А вообще-то этот страх перед знаниями Другого — прежде всего помеха всякому творческому самовыражению, связанному с книгами. Идея, что Другой-то прочел, а значит, знает побольше нас, представляет фантазии на тему книг просто последней соломинкой, за которую хватается нечитавший, чтобы выйти из положения. А на самом деле все, и читавшие и нечитавшие, хотят они того или нет, вовлечены в бесконечный процесс выдумывания книг, и поэтому вопрос не в том, как этого избежать, а в том, как сделать этот процесс более энергичным и всеобъемлющим.

Заканчивается книжка размышлением о литературной критике и о том, что это самодостаточный жанр. Все это разворачивается на примере Оскара Уайльда и ряда его идей на тему.

Первое важное соображение было сформулировано им в статье “Читать или не читать”. Мысль была в том, что помимо списка книг, которые стоит прочитать и тех, которые стоит перечитать, Уайлд выделил те, которые читать категорически не стоит и замечает, что создание списков таких книг очень важно.

«Такая миссия, — пишет Уайльд, — становится совершенно необходимой в эпоху, подобную нашей, когда читают так много, что не хватает времени насладиться, а пишут столько, что некогда подумать. Человек, который выберет из хаоса наших нынешних списков „сто худших книг“, окажет юному поколению серьезную и полезнейшую услугу».

И это он еще Интернет не видел, а уже так сказал. Список, правда, так и не сосатвил.

Еще Уайльд одобряет беглое чтение или не-чтение критиками книжек: «зачем читать до конца? Чтобы узнать возраст и вкус вина, никто не станет выпивать весь бочонок. В полчаса можно безошибочно установить, стоит книга чего-нибудь или нет. Хватит и десяти минут, если обладать инстинктивным чувством формы. Кому охота тащиться через весь скучный волюм?» Таким образом он говорит нам “можете не дочитывать, но тренируйте скилл выхватывать главное”.

В итоге доходит до того, что критике разрешается использовать произведения лишь как предлог, а потом существовать самой по себе, более того, сущестовать для творчества критика.

Казалось бы — при чем тут критик? Мне кажется, речь идет и о каждом из нас, о читателях. О том, что любая прочтенная книжка может быть просто включателем, который переключает нас в режим творчества. Как реальность второстепенна для литературы, так для критики второстепенно произведение. Их функция — подтолкнуть нас к творчеству. И это единственный настоящий резон.

Если развивать эту мысль, критика достигает своей высшей формы, когда утрачивает уже всякую связь с произведением.

Еще Оскар Уайльд сказал: «Я никогда не читаю книг, на которые должен писать рецензии: так просто попасть под влияние».
Книг может оживить наши мысли, но может одновременно и подменить или заслонить от нас наши собствнные идеи. Причем хорошие книги в этом смысле даже опаснее плохих.

Парадокс чтения в том, что путь к самому себе лежит через книгу, но его нужно пройти, не слишком задерживаясь. Именно «полет над книгой» — метод хорошего читателя, который знает, что каждая книга хранит в себе частичку его самого и может открыть ему путь к этой частичке, если у него хватит мудрости не останавливаться надолго.

В итоге, получается, что важно — говорить о себе, а не о книгах, но говорить с опорой на книги и это лучший способ о них говорить.

В любом случае, стало ясно, что книги, которые фигурируют в разговорах — вовсе и не книги, а наши представления о них, книги-фантомы, личные книги, называйте как хотите, да и даже они меняются по воле собеседников и со временем. Таким образом, размышления о книгах, даже о непрочитанных, подтакливают нас к созданию автобиографических текстов, а главное — дают нам классную возможность понять себя.

Поделиться
Плюсануть
Класснуть
Запинить

Что думаете?

Комментарии